Контакт второго рода (Тунгусская быличка)

1+2+3+4+5+ (Голосов: 3)
Загрузка...

Глаза незаметно сами собою начали слипаться. Я глянул на часы — так и есть, уже было далеко за полночь. Вот ведь натура! — сколь я себя ни переучивал засыпать «как все люди», да так ничего хорошего из этого и не вышло. Что в Москве, что в тайге — всё едино. Нет — не подумайте чего — я особо от этого не страдаю. Профессия художника — вольная, но...

Но есть тут одно «но». Ночь совсем недаром людям для сна предназначена, и порой ночью можно стать свидетелем такого, о чём людям, может статься, знать не положено вовсе...

Словом, я созрел наконец-то пасть в объятия долгожданного Морфея, но... тут новая напасть — приспичило мне «до ветру». Чаги мы на ночь, по обыкновению, приняли от души. А чага — дело известное — усиливает она диурез. Я её за это и полюбил пить на ночь. Ведь худо-бедно, человек проводит во сне добрую треть жизни. И ежели не просыпаться ночью, то и... словно тебя обманули, получается. Треть жизни «на ветер», сиречь — на сон.

...В тайге же небо ночное — это «поэма особая», это вовсе не то небо, что в городах мы скорее по инерции называем таковым. Словом, сонно позевывая, я выбрался на порог зимовья. И тут-то оно и...

Делать нечего — придётся объяснится. Мы — это я и двое моих друзей, таких же одержимых тайгою чудаков. В тот год сплавлялись мы от самого эпицентра «Тунгусского дива». Более полутысячи километров и более месяца времени были уже позади. Позади были таёжные ночёвки у костра, уютные, пустующие летом в охотничье межсезонье, зимовья. А время уже было середина сентября, и мы спешили, памятуя, что пару лет назад 20 сентября наша речка Чуня «встала» и её можно было смело переходить по льду, не боясь провалится. Уже с неделю, как ночные заморозки сковали болотины, и к утру золотая хвоя лиственниц покрывалась густым узором инея. Одна радость — комары потеряли своё «явное превосходство в воздухе».

И вот, как-то под вечер, после особенно ветреного и холодного дня, опытным своим взглядом увидел на берегу едва приметную тропочку, косенько взбегавшую вверх на вторую террасу. Мы, не сговариваясь, решили проверить. Точно, так и есть — зимовье затаилось метрах в пятидесяти от края террасы. Скрытно стояло оно, и далеко не каждый заприметил бы его с воды. Неказистое таёжное зимовье было не в пример тем зимовьям, что мы видели в верховьях реки, но... крыша была, стены были, а главное — печка. Ох как не хотелось мёрзнуть нам ещё одну ночь под звёздами! И мы стали выгружаться. Печь быстро разгорелась, и вот мы уже ужинаем своим «рядовым обычаем». Каша да чага. Кинули на пальцах кому спать на полу, нар-то двое, а нас трое. Ребята быстро заснули, а я — я пристроился почитать на сон при свете огарка, покручивая в ладони, по обыкновению, камень, что подобрал я где-то в верховьях нашего маршрута. Странный такой камень.

...То, что я увидел перед собою на порога зимовья, вмиг сбило с меня сон, я даже забыл про звёзды-луну и вообще зачем я вышел тогда в ночь: прямо передо мною, у края террасы, там, где она круто опадает к реке, блуждали в воздухе странные огоньки. Они то разгорались, то гасли; то плавно плыли, описывая в воздухе какие-то замысловатые фигуры, то поднимались довольно высоко, а то и скользили по кустам багульника, фосфоресцируя и порой странно пульсируя. Я замер и стал прислушиваться: ветра не было, и слышно, как слегка потрескивает печка. Сердце тоже стучало, глухо отдаваясь в висках. Неприятно засосало под ложечкой. Нет, не слышно было ничего, хотя при желании и можно было бы услышать что угодно, но я попытался обуздать своё воображение.

«А ведь там в кустах наша лодка-резинка лежит, а под ней наши рюкзаки...» — всплыло в голове. Огоньки же тем временем, описывая свои «знаки световые воздушные», направлялись к зимовью. И тут я ясно понял, что моя свечка, стоявшая на подоконнике, видна отлично от места, где «огоньки» летали. Стараясь не шуметь, я нырнул в зимовье. Осторожно, пытаясь не наступить на Сергея, загасил огарок и стал будить Тумана. Туман — это Саша Туманов. Потом мы разбудили и Сергея.

Но делать нечего, мы приняли «круговую оборону». Забились по углам, дабы было несподручно по нам стрелять из окна, сжимая в руках свое «оружие» — кто топор, кто нож перочинный, кто кулаки (никаких ружей или ещё там чего-нибудь «такого» у нас и в помине не было). «Огоньки» возникали в самых неожиданных местах. Мы видели их то в окне, то в щели дверной. Противное чувство западни саднило воспаленное воображение. Что ждали мы? Поминая и Николу-Угодника, покровителя плавающих и путешествующих, и Матерь Божью и... Бог весть. Напряженность сменилась усталостью, да
и молодые мы ещё тогда были и здоровые — словом, провалились мы в сон спасительный.

И уже в полубреду последнее, что осталось в моей памяти, это... как бы рука, на миг возникшая передо мною в окне.

Утром было трудно поверить в «ночной кошмар». Уходя из зимовья, я вспомнил о том камне, что привычно вертел последний месяц в своих ладонях. Должен он был остаться на столике перед нарами в зимовье. Я ведь, грешным делом, не только сроднился с ним, но и порой мнилось мне, что в камушке этом, может, и скрыта та самая «тайна тунгусской тайги».

Я бегом вернулся в зимовье. На столе нет камня, на нарах тоже. Я полез под столик, и вот, когда шарил там в полумраке, над головою своей услышал характерный звук расколовшегося стекла. Мигом я был на ногах, а перед глазами моими на столике лежал... кусок стекла, что только что выпал из оконной рамы. Повинуясь какому-то инстинкту, я, как утопающий, выскочил на вольный воздух. Стоял и глотал морозный воздух, не соображая ничего. И почему-то в памяти моей всплыла на миг и тут же пропала та рука, что я видел той ночью...







Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Внимание! Комментарии модерируются!